«Хирургия» — Чехов А. П.

Рассказ Антона Павловича Чехова «Хирургия», написанный в 1884 году, представляет собой блестящий образец раннего творчества писателя, где юмор и сатира служат инструментами для вскрытия глубоких социальных и человеческих пороков. Действие разворачивается в убогой и пыльной обстановке земской больницы, где царит атмосфера скуки и запустения. Главный врач уехал по весьма уважительной причине — жениться, оставив всё хозяйство на своего помощника, фельдшера Глеба Глебыча Курятина. Этот персонаж с самого начала предстает перед читателем как олицетворение самодовольства и ограниченности.

Курятин, «толстый человек лет сорока, в поношенной чечунчовой жакетке и с вытертыми триковыми брюками», с сигарой в зубах, олицетворяет собой типичного мелкого служащего, который, получив толику власти, немедленно проникается чувством собственной важности. Его рабочее место описано скупо, но выразительно: он принимает больных в помещении, где всё, от икон до банок с лекарствами, покрыто пылью и паутиной, что символизирует застой и пренебрежение.

В эту гнетущую атмосферу входит пациент — дьячок Ефим Михеич Вонмигласов, высокий и костлявый старик, одетый в коричневую рясу с широким кожаным поясом. Его лицо искажено страданием: правый глаз слезится, а на щеке лежит платок, подвязанный к голове, что сразу говорит о причине его визита — мучительной зубной боли. Вонмигласов обращается к фельдшеру с преувеличенной почтительностью, называя его «честнейшим Глебом Глебычем» и выражая «мое почтение». Эта угодливость человека, зависимого от медицинской помощи, резко контрастирует с его физическими страданиями.

Он рассказывает свою историю: зуб болит уже третий день, он перепробовал все народные средства — от водки с хреном до прикладывания скипидара и «корешка-агашки», — но ничего не помогло. Боль не дает ему ни есть, ни пить, ни спать, и теперь он уповает только на «хирургию».

Для фельдшера Курятина появление пациента — это возможность развеять скуку и, что самое главное, продемонстрировать свои «таланты». Услышав слово «хирургия», он моментально принимает важный и знающий вид. «Хирургия… пустяки», — небрежно бросает он, выпуская дым сигары. Эта фраза становится лейтмотивом его поведения. Он усаживает дьячка в кресло и начинает осмотр, который больше похож на спектакль для одного зрителя. Заглянув в рот страдальца, он с авторитетным видом ставит диагноз и безапелляционно заявляет: «Надо рвать».

В его словах нет и тени сомнения или осторожности. Для него удаление зуба — это «раз плюнуть», дело, не требующее особых знаний, в отличие от «мудрости в разномыслии». В этой реплике Чехов тонко иронизирует над ограниченностью своего героя, который противопоставляет физическую работу, кажущуюся ему примитивной, интеллектуальному труду, который он презирает и не понимает. Курятин немедленно начинает хвастаться своим опытом, вспоминая, как однажды удалял зуб у помещика Александра Иваныча Египетского. Этот помещик, по словам фельдшера, был «человек образованный, всех докторов перепробовал», но в итоге доверился именно ему, Курятину. Эта выдуманная или сильно приукрашенная история служит для самоутверждения и для того, чтобы произвести впечатление на испуганного дьячка.

Начинается подготовка к операции. Курятин с деловитым видом роется в ящике с инструментами, которые издают резкий, скрежещущий звук. Он достает щипцы, которые называет «козьей ножкой», и начинает рассуждать о том, как важно правильно подойти к делу. Его речь полна псевдопрофессионализмов и самоуверенных заявлений. «Одно движение вверх, другое вниз — и квиты», — поучает он перепуганного Вонмигласова. Дьячок, видя блестящий на солнце инструмент, впадает в панику. Он умоляет фельдшера не торопиться, предлагает «подумавши», но Курятин непреклонен. Для него отступление равносильно признанию собственной некомпетентности. Он приступает к «хирургии».

Сцена удаления зуба — это кульминация рассказа, доведенная до гротеска. Фельдшер накладывает щипцы, и начинается настоящая пытка. Чехов мастерски передает ужас пациента и неуклюжесть «хирурга». Курятин тянет, кряхтит, его лицо багровеет от напряжения. Вонмигласов, вцепившись в кресло, извивается от боли, его глаза наливаются кровью, а ноги начинают «танцевать». Вся сцена сопровождается звуками: хрустом зуба, стонами дьячка и поучениями фельдшера: «Не дергайся… Ты мне инструмент попортишь…». В этих словах — вся суть Курятина: его больше волнует не страдание человека, а сохранность казенного имущества. Наконец, раздается страшный хруст — коронка зуба ломается, а корень остается в десне.

После первой неудачной попытки почтительная маска с Вонмигласова слетает. Он приходит в себя и, сплюнув кровь с осколком зуба, обрушивается на своего мучителя с бранью. «Чтоб тебя на том свете так дергали! Ангел! Свету божьего не вижу!» — кричит он. Обвинения сыплются одно за другим. Дьячок упрекает Курятина в том, что даже у псаря в имении графа рвут зубы лучше. Этот момент — переломный. Роли меняются: униженный пациент превращается в обвинителя, а самоуверенный «хирург» — в оправдывающегося подсудимого. Курятин, вместо того чтобы извиниться или признать ошибку, переходит в контратаку.

Он сваливает всю вину на пациента: «Сам виноват! Дергался, вот и сломал… Хирургия, брат, не шутка. Это не на клиросе читать». Он обвиняет дьячка в «невежестве» и «необразованности», заявляя, что с таким «беспокойным» народом работать невозможно. Эта защитная реакция лишь подчеркивает его полную несостоятельность и трусость.

Но Курятин не сдается. Желая доказать свою правоту, он решает применить другой инструмент — «ключ». Вид этого устрашающего приспособления приводит Вонмигласова в еще больший ужас. Он пытается откупиться, обещая «отслужить молебен за здравие», но фельдшер непреклонен. Его уязвленное самолюбие требует сатисфакции. Начинается второй акт трагикомедии. Курятин снова пытается вырвать злополучный корень, но его усилия приводят лишь к новым мучениям пациента. Он дергает с такой силой, что чуть не падает сам, увлекая за собой дьячка. Эта сцена, полная физического насилия и комичных поз, на самом деле глубоко трагична. Она показывает, как дилетантизм, помноженный на упрямство, превращается в настоящее издевательство над человеком.

В конце концов, оба, и мучитель, и жертва, полностью измотаны. Курятин, тяжело дыша, отступает. Операция провалена. Вонмигласов, едва живой, поднимается с кресла. Он прикладывает платок к изуродованной щеке и, шатаясь, направляется к выходу. Перед уходом он бросает в лицо Курятину последние проклятия, называя его «иродом» и, что самое язвительное, «художником». В этом контексте слово «художник» звучит как синоним дилетанта, человека, превратившего серьезное дело в неумелое и опасное представление. Оставшись один, Курятин не испытывает ни капли раскаяния.

Напротив, он чувствует себя оскорбленным. Он берет со стола газету и начинает жаловаться на «невежество» и «неблагодарность» публики. Его финальная реплика о том, как трудно работать, когда тебе мешают и к тому же оскорбляют, является венцом его самодовольства и полного отсутствия самокритики. Он так и не понял, что виновником произошедшего был он сам, его невежество и чудовищная самоуверенность.