«Человек в футляре» — Чехов А. П.

Рассказ «Человек в футляре» Антона Павловича Чехова является одним из самых значительных произведений так называемой «Маленькой трилогии», в которую также входят «Крыжовник» и «О любви». История имеет рамочную композицию: повествование ведется от лица учителя гимназии Буркина, который рассказывает своему приятелю, ветеринарному врачу Ивану Иванычу Чимше-Гималайскому, историю о своем недавно умершем коллеге. Рассказчики, запоздавшие охотники, остановились на ночлег в сарае у старосты, и эта уютная, но изолированная обстановка располагает к откровенному разговору о жизни и людских странностях.

Центральной фигурой рассказа Буркина является Илиа Беликов, учитель греческого языка. Его образ — это квинтэссенция страха перед жизнью. Чехов создает гротескный, но в то же время трагический портрет человека, стремящегося к полной изоляции от окружающего мира. Беликов примечателен даже своей внешностью: он «и летом ходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате». Его зонтик был в чехле, часы — в футляре из серой замши, а когда он вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике.

Даже само его лицо, казалось, было в чехле, так как он постоянно прятал его в поднятый воротник. Он носил темные очки, вату в ушах и, садясь на извозчика, приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний.

Этот «футлярный» образ жизни распространялся на все сферы его существования. Даже его мысль пыталась спрятаться в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых что-нибудь запрещалось. Любое разрешение или послабление вызывало у него сомнение и тревогу, выражавшуюся в его коронной фразе: «Как бы чего не вышло». Древние языки, которые он преподавал, по сути, были для него тем же футляром, защищающим от живой, непредсказуемой современности. Его квартира была похожа на коробку: спальня была крошечная, кровать с пологом, на окнах ставни. Выходя из дома, он был одет во все теплое, хотя на улице могло быть жарко. Все его вещи были аккуратно упакованы и спрятаны. Эта страсть к порядку и изоляции была не просто причудой, а жизненной философией, основанной на паническом ужасе перед реальностью.

Удивительно, но этот маленький, боязливый человек держал в страхе всю гимназию и даже весь город. Своим поведением, постоянными вздохами и опасениями он давил на окружающих. Учителя боялись его. Стоило Беликову заметить малейшее отклонение от норм (в его понимании), он начинал свою мучительную песню о том, что нужно доложить директору, «как бы чего не вышло». Под его влиянием в городе перестали устраивать любительские спектакли, боялись громко говорить, читать «неправильные» книги, заводить новые знакомства. Весь город жил в атмосфере подозрительности и страха.

«Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся», — признается Буркин. Люди уступали ему, подчинялись его негласным правилам, боясь навлечь на себя подозрения в неблагонадежности. Таким образом, «футлярность» Беликова стала заразной болезнью, поразившей все общество.

Этот застойный мир нарушается с приездом новых людей — учителя истории и географии Михаила Саввича Коваленко и его сестры Варвары Саввишны (Вареньки). Они были полной противоположностью Беликову. Коваленко — высокий, здоровый, молодой человек с Украины, прямолинейный, честный и ненавидящий всякого рода подхалимство и доносы. Он не понимал и презирал Беликова с первого взгляда, называя его «глитай абож паук» (мироед или паук). Варенька же, девушка лет тридцати, была воплощением жизни, веселья и энергии. Высокая, стройная, чернобровая, краснощекая хохотушка, она постоянно пела украинские романсы и заливисто смеялась. Она была как свежий ветер в душной атмосфере города.

Неожиданно для всех, а в первую очередь для самого Беликова, у всего педагогического общества во главе с женой директора возникает идея поженить Беликова и Вареньку. Эта мысль начинает активно обсуждаться, и Беликова начинают обрабатывать. Сама Варенька, кажется, не против такого замужества. Она видит в Беликове «оригинала» и проявляет к нему явное расположение. Для Беликова же мысль о женитьбе — это серьезнейшее испытание. С одной стороны, он понимает, что женитьба — это «шаг серьезный», упорядочивающий жизнь, но с другой — это кардинальное изменение, вторжение в его замкнутый мир. Он колеблется, взвешивает все «за» и «против», часто ходит в гости к Коваленко, где чинно сидит, пока Варенька развлекает его песнями. Но решение он принять не может, его страх перед новым и неизвестным парализует его волю.

Развязка наступает стремительно и вызвана двумя событиями. Сначала кто-то из гимназистов рисует карикатуру: идет Беликов под ручку с Варенькой, а внизу подпись «влюбленный антропос». Эта карикатура, переходя из рук в руки, доходит до Беликова и производит на него удручающее впечатление. Его упорядоченный мир пошатнулся, он стал объектом насмешек. Но последней каплей становится другое событие. Однажды, идя по улице, Беликов видит нечто невообразимое: Коваленко и Варенька едут по городу на велосипедах. Для Беликова, считавшего, что преподавателю и женщине кататься на велосипеде «совершенно неприлично», это было верхом безобразия и вольнодумства. Потрясенный до глубины души, он решает, что его долг — поговорить с Коваленко, сделать ему внушение, ведь «об этом дойдет до директора, потом до попечителя… Чем же это хорошим кончится?».

На следующий день Беликов отправляется к Коваленко. Он начинает свой визит с обычной для него манеры — издалека, с намеков, говоря о том, что поведение его сестры вызывает пересуды, и что катание на велосипеде — вещь недопустимая. Михаил Саввич, который и так ненавидел Беликова, приходит в ярость от этого менторского тона и скрытого доноса. Он не желает слушать нравоучения и в грубой форме заявляет, что не собирается ни с кем обсуждать свою личную жизнь. Когда Беликов угрожает, что доложит об этом разговоре директору, Коваленко окончательно теряет самообладание.

Он хватает Беликова за воротник и спускает его с лестницы. Беликов катится кубарем вниз, теряя свои калоши. В этот самый момент, как на грех, внизу появляется Варенька с двумя подругами. Увидев эту нелепую сцену — растерянного, барахтающегося у подножия лестницы Беликова — она не может сдержаться и заливается своим знаменитым, раскатистым смехом: «Ха-ха-ха!».

Этот смех становится для Беликова смертельным ударом. Это было не просто падение с лестницы. Это было полное крушение его «футляра», его мира, его жизненных принципов. Живая, непосредственная, смеющаяся жизнь ворвалась в его стерильное существование и растоптала его. «Этим раскатистым, заливчатым „ха-ха-ха“ завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова». Он молча возвращается домой, ложится в постель и больше уже не встает. Через месяц он умирает.

На похоронах Беликова впервые в жизни на его лице было умиротворенное, приятное, даже веселое выражение. Он наконец-то обрел свой идеальный, вечный футляр — гроб, где ему уже ничто не угрожало, где «как бы чего не вышло» уже не имело никакого значения. После похорон все испытали чувство облегчения и свободы. Целую неделю город жил без оглядки: говорили громко, смеялись, не боялись приглашать гостей. Однако эта свобода оказалась недолгой. Буркин с горечью заключает: «Прошла неделя, другая, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не разрешенная вполне». Беликова похоронили, а сколько еще таких «людей в футляре» осталось и сколько их еще будет.

Рассказ Буркина завершается, но история на этом не заканчивается. Иван Иваныч, глубоко тронутый этим рассказом, выходит из сарая и смотрит на ночное небо. Он произносит финальный, исполненный боли и негодования монолог о том, что видеть и слышать, как лгут, терпеть обиды, унижения и не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей — это и есть жизнь в «футляре». Его вывод становится главным идейным посылом всего произведения: «Нет, больше так жить невозможно!». Эта фраза звучит как призыв к пробуждению, к освобождению от внутреннего рабства, которое гораздо страшнее любого внешнего угнетателя вроде Беликова.